В условиях продолжающейся специальной военной операции роль добровольческих формирований становится всё более заметной и системной. Эти подразделения давно перестали быть «вспомогательным элементом» и фактически встроены в общую архитектуру сил в зоне боевых действий, выполняя задачи наравне с подразделениями Вооруженных сил РФ.
Одним из таких формирований является бригада «Эспаньола», 88-я разведывательно-диверсионная бригада Министерства обороны РФ, созданная на базе добровольцев, изначально объединившихся вокруг фанатского движения, а затем трансформировавшаяся в полноценную боевую структуру, действующую на одном из самых напряженных направлений СВО.
О том, как устроена «Эспаньола» изнутри, чем добровольцы отличаются от кадровых военнослужащих, какие проблемы сегодня существуют с юридическим статусом и социальными гарантиями бойцов, а также о том, каким может быть будущее десятков тысяч участников СВО после окончания боевых действий, в интервью ИА «Цивилизация» рассказывает командир 88-ой разведывательно-диверсионной бригады «Эспаньола» Роман Худяков (позывной «Розарио Агро»).
— Что такое подразделение «Эспаньола»? Какова его структура, задачи и место в общей системе сил, участвующих в СВО?
— «Эспаньола» — это добровольческое боевое подразделение. Люди приходят сюда осознанно, понимая, что речь идет не о формальном статусе и не о символике, а о реальной боевой работе и реальной ответственности. По своему статусу «Эспаньола» является 88-й разведывательно-диверсионной бригадой, входящей в структуру Министерства обороны РФ. Это боевое подразделение, которое выполняет конкретные задачи в зоне боевых действий и несет за них прямую ответственность.
Внутри выстроена рабочая, гибкая структура. Есть группы, которые непосредственно выполняют боевые задачи, есть разведка, есть подразделения обеспечения и поддержки. Вся эта работа направлена именно на выполнение боевых задач. Мы действуем не обособленно и не сами по себе. «Эспаньола» работает во взаимодействии с другими силами и включена в общую систему управления.
Отдельный разговор — это люди. Исторически сюда приходят футбольные фанаты из разных клубов. Здесь нет прежних клубных противостояний. Наоборот, в «Эспаньоле» собраны фанаты со всей страны, которые в определенный момент сделали один и тот же выбор, связанный с участием в боевой работе.
При этом состав подразделения этим не ограничивается. К нам приходят люди самых разных профессий и жизненных путей. Чиновники, электрики, рабочие, обычные гражданские люди. «Эспаньола» открыта для всех, и сюда действительно приходят самые разные люди. Мы называем их русскими патриотами России. Для нас это не лозунг и не красивая формула, а определение людей, которые осознанно приняли решение служить стране и выполнять боевые задачи.
Объединяет их не прошлое и не социальный статус. Объединяет их отношение к стране, чувство ответственности и готовность идти в работу до конца. Именно таких людей мы называем русскими патриотами России. В этом и есть суть «Эспаньолы» как боевого подразделения, где важен не ярлык, а личный выбор и готовность выполнять поставленные задачи.
— В чем принципиальное отличие добровольческого подразделения от подразделений Вооруженных сил РФ?
— Если говорить прямо, различия есть, но они не там, где их чаще всего ищут. Речь не идет о том, что добровольческое подразделение существует вне армии или по каким-то отдельным правилам. Ключевое отличие начинается с мотивации людей и формата входа в подразделение.
Добровольческое подразделение формируется из людей, которые приходят по собственному решению. Это не призыв и не распределение. Человек сам делает выбор и понимает, куда он идет и зачем. В этом смысле добровольчество — не юридический термин, а вопрос личной ответственности.
При этом с точки зрения правового статуса, подчинения и выполнения задач мы работаем в рамках общей системы. Есть командование, есть подчиненность, есть конкретные боевые задачи. Добровольческое подразделение не живет само по себе и не действует отдельно от остальных сил. Мы встроены в общую структуру и действуем в координации с другими подразделениями.
Есть отличия и в организации внутренней работы. Добровольческие подразделения, как правило, более гибкие. Люди здесь уже изначально мотивированы, поэтому многие процессы выстраиваются быстрее. Это касается и взаимодействия внутри подразделения, и отношения к задачам. Здесь меньше формального подхода и больше личной вовлеченности.
Финансирование и обеспечение также идут в рамках общей системы. Это не история про «частную армию» или отдельное существование. Речь идет о боевом подразделении, которое выполняет задачи наравне с другими и несет ту же ответственность за результат.
Поэтому принципиальное отличие не в бумагах и не в табелях о рангах. Оно в том, что добровольческое подразделение изначально собирается из людей, которые сделали осознанный выбор. Всё остальное это уже рабочие механизмы, без которых боевая работа просто невозможна.
— Как формируются добровольческие подразделения вроде «Эспаньолы»? Кто в них идет, по каким критериям отбирают бойцов, кто принимает решение о зачислении?
— Формирование добровольческого подразделения начинается с понимания его реальных боевых задач. В бригаде «Эспаньолы» структура достаточно разветвленная. Здесь есть артиллерийские подразделения, группы радиоэлектронной борьбы, расчёты беспилотных летательных аппаратов, медики, подразделения материально-технического обеспечения, водители и другие боевые специальности. Это не узкий отряд, а полноценная боевая бригада, где каждая часть отвечает за свой участок работы.
Когда люди приходят в подразделение, работа с ними начинается еще до непосредственного зачисления. Уже на этом этапе становится понятно, с каким опытом и какими навыками приходит человек. Кто-то имеет техническую подготовку, кто-то медицинскую, кто-то уже служил или работал в смежных сферах. Исходя из этого, каждого заранее ориентируют на конкретное направление, где он может быть максимально полезен.
После этого все без исключения проходят курс молодого бойца. КМБ длится около двух недель. Это базовая подготовка, которая необходима для того, чтобы человек адаптировался к условиям службы, получил первичные навыки и понимал требования, которые предъявляются к бойцу боевого подразделения. Этот этап обязателен для всех, независимо от прошлого опыта.
Параллельно с КМБ продолжается работа по распределению личного состава. Уже заранее понятно, кто пойдет в артиллерию, кто в БПЛА, кто в РЭБ, а кто в подразделения обеспечения. После завершения курса молодого бойца и заключения контракта человек направляется именно в то подразделение, под которое он готовился.
Важно, что в свое подразделение он приходит не «с улицы» и не с нуля. К этому моменту он уже прошел базовую подготовку, понимает свою роль и задачи, и готов включаться в работу. Таким образом, формирование добровольческого подразделения строится системно. Есть структура, есть конкретные боевые задачи и есть люди, которых целенаправленно готовят под выполнение этих задач.
— На каких направлениях сейчас действует «Эспаньола» и в каком формате она участвует в боевых действиях?
— В настоящее время подразделение работает на Часов-Ярском направлении. Именно там «Эспаньола» выполняет свои боевые задачи.
Формат участия определяется общей обстановкой и поставленными задачами. Мы действуем как боевое подразделение в рамках общей системы, во взаимодействии с другими силами. Работа ведется непосредственно на направлении, где требуется присутствие и участие подразделения, с выполнением конкретных задач в зоне боевых действий.
Часов-Ярское направление на данный момент является основным районом нашей работы. Именно там сосредоточены силы подразделения, и именно там «Эспаньола» задействована в текущих боевых операциях.
— В чем сегодня состоит ключевая проблема с социальными гарантиями добровольцев по сравнению с военнослужащими ВС РФ?
— Самая главная проблема в том, что по факту мы рискуем жизнью точно так же, как и все остальные солдаты, но при этом находимся в заведомо неравных условиях. Мы заходим на те же позиции, выполняем те же боевые задачи, несем те же потери. На передовой нет разницы, кто ты по документам. Но как только речь заходит о социальных гарантиях, эта разница вдруг становится принципиальной.
Самый тяжелый и болезненный вопрос — это выплаты в случае гибели. Для военнослужащих Вооруженных сил суммы достигают 12–15 миллионов рублей. У добровольцев же выплаты ограничены примерно пятью миллионами. Разница огромная. И когда ты понимаешь, что человек погиб точно так же, как и любой другой солдат, но его семья получает в несколько раз меньше, это невозможно воспринимать спокойно.
Мы воюем наравне, но по итогу выходит, что жизнь добровольца оценивается иначе. И вот это ощущение несправедливости никуда не девается. Оно остается у бойцов, остается у командиров, остается у семей погибших. Пуля не спрашивает, контрактник ты или доброволец. Но система почему-то спрашивает.
Отдельная, очень острая проблема связана с контрактами через «Редут», которые у нас заключают многие бойцы. В реальности люди воюют, получают ранения, теряют товарищей, а потом при оформлении документов сталкиваются с тем, что в справке указано: человек не является ни добровольцем, ни контрактником, а проходит как «содействующий». Фактически он выпадает из всех понятных юридических категорий.
Это не просто бумажная ошибка. Это прямая несправедливость по отношению к людям, которые реально воевали. По отношению к моим пацанам. Потому что за этой формулировкой дальше тянется всё остальное: проблемы с выплатами, с компенсациями, с признанием статуса, с защитой семей.
И самое тяжелое в том, что всё это происходит не в теории, а на практике. Когда гибнут люди. Когда ранят бойцов. Когда семьи остаются один на один с системой. Мы выполняем боевые задачи и берем на себя тот же риск, что и все остальные. И именно поэтому разница в социальных гарантиях воспринимается особенно остро и особенно болезненно.
— Почему добровольцы до сих пор не полностью приравнены к военнослужащим в вопросах статуса?
— Это вопрос уже не ко мне, как к командиру. Это вопрос к тем, кто принимает решения. Я, если честно, не понимаю, в чем сегодня сложность полностью приравнять добровольцев к военнослужащим по статусу, по льготам и по всем социальным выплатам.
Все здесь рискуют одинаково. Все выходят на одни и те же задачи. Все находятся под одним и тем же огнем. И самое главное, все делают одно и то же дело. Защищают нашу страну, наше государство и наш народ России. На передовой нет разделения на категории, там нет «чуть более» или «чуть менее». Там риск у всех одинаковый.
Добровольцы приходят осознанно. Никто их не заставляет. Они сами принимают это решение, подписывают контракты, идут воевать, теряют товарищей, получают ранения. Но при этом по документам и по статусу они до сих пор остаются как будто в стороне.
Я хочу через вас сказать простую вещь. Все, кто воюет, все добровольцы, особенно те, кто заходит через контракт «Редут», должны быть полностью приравнены по всем льготам и социальным гарантиям. Им должны выдавать нормальные, понятные справки, в которых четко написано, что человек является добровольцем, что он служит и воюет.
Потому что сейчас происходит абсурд. Людям выдают справки, которые потом не принимают ни детские сады, ни школы, ни социальные учреждения. Человеку и его семье начинают задавать вопросы: а вы вообще кто такие? Вы не контрактник, вы не военнослужащий, вы как будто никто.
И вот это особенно больно. Когда человек реально воевал, рисковал жизнью, а потом оказывается, что его статус невозможно нормально объяснить даже на бытовом уровне. Это бьет не по бумагам, это бьет по людям. По моим пацанам и по их семьям.
Этот вопрос давно перезрел. Добровольцы не должны находиться в серой зоне. Если человек воюет и выполняет боевые задачи, его статус должен быть четким, понятным и равным. Без двусмысленностей и без ощущения, что кто-то оказался «вторым сортом».
— Какие изменения в законодательстве необходимо внести, чтобы эта несправедливость была устранена? Что именно сейчас не учтено?
— Если по-честному, проблема не в том, что «нет вообще никаких правил». Правила есть. Добровольческие формирования в последние годы начали оформлять через контракт о пребывании, и порядок его заключения прописан.
Проблема в другом: законы и ведомственные нормы до сих пор оставляют слишком много “серых зон”, из-за которых одни люди защищены нормально, а другие воюют тем же самым образом, но потом внезапно упираются в бумажные стены.
Вот что, на мой взгляд, надо менять.
Первое. Единый статус без «третьих категорий».
Должно быть четко записано, что человек, выполняющий боевые задачи в составе добровольческого формирования по контракту, имеет понятный статус участника, и этот статус признается всеми, без унизительных формулировок вроде «содействующий». Сейчас из-за разночтений в документах люди потом приходят в школы, садики, соцслужбы и слышат одно и то же: «А вы вообще кто?» И это не их вина, это вина системы, которая оставила лазейку.
Второе. Выровнять ключевые выплаты и компенсации, прежде всего по гибели и ранениям.
Нужно законодательно закрепить единый принцип: если риск одинаковый и задачи одинаковые, то и базовые гарантии должны быть одинаковые. Сейчас даже по официальным каналам видно, что выплаты и механика получения для добровольцев и военнослужащих разведены по разным «веткам».
И вот это ощущается как прямое неравенство: люди воюют рядом, а потом семьи получают разные истории, разные суммы, разные процедуры.
Третье. Обязать выдавать единый, стандартный пакет документов.
Не «как часть выписала», не «как получилось» а типовая справка и удостоверение установленного образца, которые обязаны принимать все учреждения. Порядок входа и пребывания в добровольческих формированиях уже описан ведомственными актами, значит можно так же жестко стандартизировать и выходные документы.
Четвертое. Единый реестр добровольцев и автоматическое признание участия.
Чтобы не было ситуации, когда человек сначала доказывает, что он вообще участвовал, потом доказывает, что участвовал «правильно», потом доказывает, что имеет право. Должен быть прозрачный реестр, по которому любые выплаты, льготы, справки и статус подтягиваются автоматически.
Пятое. Прописать гарантии для тех, кто заходит через непрямые схемы контрактов.
Пока в поле существуют разные форматы оформления, будут и разные последствия. Закон должен закрыть этот «переходник», чтобы человек не выпадал из статуса только потому, что его оформили не так, как «удобно бумаге» Контракт добровольца как инструмент уже существует, значит и защита должна привязываться к факту службы и выполнения задач, а не к формулировке в одной строке.
И главное. Тут не нужно изобретать что-то космическое. Нужно сделать простую вещь: убрать двусмысленность. Потому что сейчас двусмысленность превращается в то, что люди, которые реально воюют, потом вынуждены унизительно объяснять, что они не «какие-то», а такие же, как остальные. И вот это и есть та самая несправедливость, которую давно пора закрывать не словами, а нормой закона.
— Как вы, как руководитель, видите будущее десятков и сотен тысяч бойцов после завершения СВО? Как можно использовать их опыт в мирной жизни, чтобы он не был потерян?
— Для меня это, пожалуй, самый тревожный и самый важный вопрос. Я как командир уже сейчас думаю о том, что будет с ребятами дальше. Потому что ко мне подходят бойцы и прямо спрашивают: командир, а что потом? Вот закончится СВО, а куда мы пойдем?
Нужно понимать одну простую вещь. Большинство людей, которые пришли на СВО, это ребята из регионов, где обычная зарплата составляет 30–40 тысяч рублей. Многие находятся здесь уже по три-четыре года. За это время люди выстроили совершенно другой уровень жизни. Они взяли кредиты, ипотеки, обеспечили свои семьи. Они знают, что каждый месяц получают не меньше 220 тысяч рублей.
И надо честно сказать: за 30–40 тысяч никто уже обратно не пойдет. У людей поменялось мышление, поменялось отношение к жизни, к ответственности, к себе. Это неизбежно. И вот здесь возникает огромная проблема, о которой почему-то пока мало кто говорит вслух.
Ко мне уже сейчас приходят бойцы и говорят: у нас кредиты, у нас ипотеки, у нас семьи. Где мы будем зарабатывать такие деньги дальше? И я, честно скажу, очень сильно за это переживаю. Потому что, если этот вопрос не решать заранее, мы получим серьезную социальную проблему
Я вижу решение в создании государственного охранного подразделения, по сути, государственного ЧОПа, куда в первую очередь должны приниматься бойцы с СВО. Это может быть охрана детских садов, школ, социальных объектов, заводов, предприятий, торговых центров, транспорта. Всего того, что находится внутри страны и требует реальной, надежной защиты.
Эти люди уже доказали, что им можно доверять. Государство доверило им оружие. Они защищали страну в боевых условиях. Неужели мы не можем доверить им безопасность наших детей, наших городов, наших объектов? Я считаю, что можем и должны.
При этом зарплата там должна быть не символической, а реальной. Не меньше 150–200 тысяч рублей, с официальной государственной поддержкой. У них должны быть свои командиры, своя структура, дисциплина. И важно, чтобы это подразделение всегда оставалось в боевой готовности. Чтобы люди не просто сидели на посту, а регулярно проходили проверки, стрельбы, занятия, поддерживали форму.
В любой момент такое подразделение должно быть готово прийти на помощь государству и обществу. Это будет и поддержка для бойцов, и реальное усиление внутренней безопасности. Я считаю, что это правильный и честный путь.
Я как командир «Эспаньолы» открыто говорю об этом и считаю, что этот вопрос нужно решать уже сейчас, а не потом, когда люди останутся один на один со своими проблемами. Боевой опыт не должен быть потерян. Он должен работать на страну и в мирное время.
— Что для вас лично значит «Эспаньола» и почему вы пришли именно туда? Какой путь вы прошли от гражданской и политической деятельности к этой роли?
— В «Эспаньолу» я пришел 1 сентября 2024 года. Сначала я стал заместителем командира бригады по вооружению. В этом статусе я отработал примерно семь–восемь месяцев, после чего командир бригады предложил мне занять его место. В апреле 2025 года я стал командиром «Эспаньолы».
Это огромная ответственность. И я это очень четко понимаю. Речь идет не просто о должности, а об ответственности за людей.
Я отвечаю за своих бойцов и за их жизни. За то, чтобы задачи ставились грамотно. За то, чтобы людей не посылали на убой. Как командир, прежде чем отправить человека выполнять боевую задачу, я должен сто раз отмерить и один раз отрезать. Каждое решение напрямую связано с жизнями людей.
Для меня это ответственность не только перед бойцами, но и перед их родными и близкими. Я отвечаю за каждого. И, честно скажу, не все до конца понимают, какая это тяжёлая ноша. Это постоянное напряжение и постоянное понимание того, что любая ошибка может стоить жизни.
Кроме этого, я несу ответственность перед своим командованием за выполнение всех боевых задач, которые мне ставят. За правильное расставление сил, за организацию работы и за конечный результат.
Я считаю, что командир, тем более командир бригады, обязан выходить «за ноль» к своим бойцам, на передок. Я лично выхожу вместе с ними, вижу, как они работают и как выполняют боевые задачи. Я не один такой командир, но для меня это принципиально.
Командир не может руководить только по карте или по докладам. Ты должен быть рядом с ребятами, контролировать процесс выполнения задач и, если нужно, помогать там, на передке. Только так можно по-настоящему понимать, что происходит, и принимать правильные решения.
Фото: предоставлено Романом Худяковым