В политике Грузии последних лет все отчетливее проявляется прагматический подход к отношениям с Россией. При отсутствии дипломатических отношений между странами сохраняются экономические и гуманитарные связи, а грузинское руководство все чаще подчеркивает приоритет собственных национальных интересов и публично выступает против русофобии.
О том, можно ли считать происходящее особым «грузинским феноменом», означает ли новая риторика Тбилиси внешнеполитический разворот и может ли такой подход стать ориентиром для других государств постсоветского пространства, ИА «Цивилизация» поговорило с ведущим научным сотрудником МГИМО Сергеем Маркедоновым.
— Сергей Мирославович, можно ли сегодня говорить об особом «грузинском феномене» в отношениях с Россией? При отсутствии дипломатических отношений Тбилиси демонстрирует достаточно прагматичный политический курс. С чем вы связываете эти изменения?
— Каждая страна имеет свои особые отношения с Россией. Нельзя выстраивать какую-то единую схему и, как у нас любят делать, брать, например, украинский сценарий и распространять его на все остальные страны.
У каждой страны есть свой индивидуальный перечень проблем в отношениях с Россией. В частности, у Грузии нет дипломатических отношений с Россией с 2008 года. Но экономические отношения сохранялись всегда.
Я уже говорил о том, что даже после пятидневной войны президент Саакашвили инициировал отмену виз для граждан России. Сохранялись отношения в банковской сфере, в сфере сотовой связи, энергетике. Это понятно: Россия — ближайший сосед. Не Франция, не какая-то далекая страна, а государство, непосредственно соседствующее с Грузией.
При этом нынешние изменения произошли не за один день. По многим принципиальным вопросам разногласия сохраняются. Поэтому говорить о каком-то одномоментном развороте Грузии в сторону России было бы неправильно. Речь идет скорее о постепенной корректировке внешнеполитического курса.
— Насколько важно само публичное признание русофобии проблемой на уровне первых лиц государства? Может ли такая позиция власти реально менять общественный и политический дискурс?
— Такое признание важно, безусловно. Во-первых, оно создает совершенно другую психологическую атмосферу.
И ведь это не единственное подобное проявление. Не так давно Ираклий Кобахидзе обращался к теме Георгиевского трактата 1783 года. В последние годы в Грузии было принято давать этому историческому событию преимущественно негативную оценку, рассматривать его как нечто невыгодное для страны, противоречащее грузинской идентичности. Сейчас появляются и другие оценки.
Это дает сигнал внутрь страны: друзья, для того чтобы развиваться, нам совершенно необязательно превращать нашего северного соседа в абсолютное зло. Но это и внешний сигнал: мы пытаемся скорректировать отношения.
Означает ли это, что все вопросы между Россией и Грузией сняты? Конечно, нет. Буквально недавно председатель парламента Грузии Шалва Папуашвили, а также МИД Грузии, достаточно жестко высказывается по вопросам территориальной целостности страны. Поэтому ожидать, что Грузия развернется на 180 градусов за один день или за один месяц, нельзя.
Слишком долго она двигалась в другом направлении. И тот же Кобахидзе, и тот же Папуашвили многое делали для продвижения Грузии по пути евроатлантической интеграции.
Но, столкнувшись с тем, что в процессе этой интеграции грузинские национальные интересы учитываются далеко не всегда, руководство страны начинает корректировать внешнюю политику.
Кроме того, Грузия в последнее время активно смотрит в сторону Китая, очень интенсивно развивает отношения с ним. Важны для нее и связи с другими государствами постсоветского пространства. Достаточно посмотреть на географию зарубежных визитов грузинского руководства за последние два года.
— То есть эту политику правильнее рассматривать не как «поворот к России», а прежде всего как попытку проводить более самостоятельный национально ориентированный курс?
— Именно здесь важно не упрощать ситуацию. Если государство начинает корректировать отношения с Россией, это еще не означает, что оно становится пророссийским.
Есть собственные грузинские интересы, собственные проблемы, в том числе крайне сложные вопросы территориальной целостности, Абхазии и Южной Осетии. Они никуда не исчезли.
Но возникает понимание того, что национальные интересы необязательно должны определяться через конфликт с Россией. Государство может иметь серьезные разногласия с Москвой и одновременно сохранять экономические связи, избегать русофобской риторики и выстраивать отношения исходя из прагматических соображений.
— Может ли такая грузинская модель, когда государство отстаивает собственные национальные интересы, но при этом отказывается от антироссийской риторики, стать более широкой моделью отношений России с другими постсоветскими странами?
— Я бы не сказал, что теперь все будут ориентироваться на грузинский опыт и соизмерять свою политику с неким «грузинским стандартом». У каждой страны своя ситуация.
Но это, очевидно, интересная модель, на которую другие тоже будут смотреть.
Очень долго во многих странах существовало представление о том, что национальные интересы почти автоматически предполагают критику России, дистанцирование от нее или даже конфликт с Россией. Практика показала, что это, мягко говоря, не всегда так.
И поэтому возникает принципиальная дилемма: что такое национальные интересы? Обязательно ли их защита означает противостояние России? Или национально ориентированная политика может строиться иначе — исходя прежде всего из собственных интересов государства?
Мне кажется, сегодня этот вопрос становится актуальным не только для Грузии.
Коллаж: ИА Цивилизация